Собственно говоря, вид в этот вечер был довольно красив. Седло к востоку спускается на четыре тысячи футов к тому, что когда-то было Тибетом, и обрывается еще круче, примерно на семь тысяч футов к Западному Цирку, или так называемой Долине Безмолвия.

В этот вечер высокие гребни Лхоцзе и весь видимый западный склон Эвереста отражали густой золотистый закат еще долго после того, как Седло ушло в тень и температура в лагере упала приблизительно на сто градусов. На небе, как говорим мы, любители свежего воздуха, не было ни облачка. Высокие пики сияли во всей своей восьмитысячеметровой красоте, снежные шапки горели оранжевым огнем. Гэри и Пол лежали у открытой двери палатки, все еще в верхних терм-скинах, и наблюдали, как одна за другой появляются звезды и дрожат на ураганном ветру. Я тем временем возился и мучился с плитой, пытаясь сварить суп. Жизнь была хороша.

Неожиданно с неба прогремел усиленный динамиками голос:

— Эй, вы, там, в палатке!

Я едва не намочил термскин. Но удержался. Зато расплескал суп по всему спальному мешку Пола.

— Мать твою! — выругался я.

— Будь оно все проклято! — буркнул Гэри, наблюдая, как черный «CMG» с мерцающими эмблемами ООН и мощными фарами, разрезающими тьму, мягко опускается на небольшие валуны метрах в двадцати от палатки.

— Попались, — констатировал Пол.

Два года в плавучей гонконгской тюрьме не казались столь унизительными, как вынужденная необходимость войти в этот омерзительный ресторанчик на вершине Эвереста. Все мы протестовали, и Гэри — громче остальных, поскольку был старше и богаче нас, но четверо сотрудников службы безопасности ООН многозначительно поигрывали стандартными «узи» и молчали, пока наша колесница не приземлилась у воздушного шлюза — гаража ресторана — и давление не стабилизировалась. Мы неохотно вышли и еще неохотнее последовали за другими охранниками в закрытый и погруженный в темноту ресторан.