Но добрых вестей не было, враг занял еще три города и несколько населенных пунктов. Ариф-ата почувствовал, что совсем ослаб. Не было сил встать, чтобы выключить громкоговоритель. Сообщение о крестьянах, которые сожгли пшеничные поля, чтобы они не достались врагу, о железнодорожниках, взорвавших мосты и склады, еще больше опечалило его. Навернулись на глаза слезы, покатились по щекам: «Гибнет добро. Сколько в него люди вложили труда!»

Ариф-ата вздрогнул, растерянно оглянулся вокруг, боясь, как бы кто не увидел его. Досадуя на себя, вытер слезы перекинутым через плечо платком, заменявшим ему всегда полотенце. Налил чай, глотнул и, немного придя в себя, встал с места, выключил радио.

Но перед глазами стояла та же картина: мужик-хлебопашец сжигает хлеб, губит урожай, выращенный в поте лица. «Какое ужасное время настало! Если так будет, чего доброго...» Ариф-ата испугался своих мыслей. «Возьми себя в руки, Ариф-ата, пожелай доброе! Если бы те, кто сжег свою пшеницу, сидели и лили слезы, то и рука у них не поднялась бы на такое. Только тот, кто надеется на свои силы, кто верит в победу, способен на подвиг. Ведь поднялась вся страна, весь народ... И ты один из них».

Ариф-ата по натуре был оптимист: он презирал пасующих перед бурей. Старик встал, укоряя себя, подошел к самовару, желая снова заварить чай, и тут услышал оклик: «Отец!»

—Ассалому алейкум,— сказала смуглая молодая женщина с тщательно уложенными волосами, поднимаясь на веранду.

—Ва алейкум ассалом. Пожалуйте, доченька.

—Я из исполкома. Просили передать, чтобы в два часа вы вместе с Хафизом-ака пришли на заседание. А Хафиз-ака дома сейчас, не знаете?

Ариф-ата взглянул на ходики.

—О, давно ушел, доченька. Он уходит рано.

—Я все же зайду к нему, попрошу, чтобы передали.