Мальчик стал юношей, но, как и прежде, оставался замкнутым, сторонился своих сверстников. Ему было неинтересно с ними. Теперь каждый вечер он уходил из дому, забирался на высокую, заросшую дроком и можжевельником гору и, лежа на гладком валуне, смотрел на далекие звезды. Здесь ему не мешали. Ночью подниматься на эту мрачную гору не решался никто. Лишь совы и летучие мыши иногда бесшумно скользили над валунами, заросшими травой и колючками. Юноша на них не обращал внимания, ночные твари совсем его не боялись, наверное, принимали за своего.
Родители махнули на него рукой - пусть смотрит на звезды, раз ему нравится. В конце концов, ничего плохого в этом нет. Они убедились, что он не лунатик. Луна его не интересовала. И юноша смотрел в космос все звездные ночи напролет. Лишь в дождь и в пасмурные дни он не поднимался на гору. И вот стали родные замечать, что юноша худеет с каждым днем. Только глаза ярко светятся на худом нервном лице. И глаза эти были необыкновенными: большими, глубокими, как колодцы, с неестественным голубоватым блеском; одни глаза и жили на этом бледном лице. Если юноша рассеянно обращал свой взор на кого-нибудь, человек отворачивался или опускал глаза. Взгляд юноши невозможно было выдержать: в нем были мука, тревога и неразрешенный вопрос, на который никто бы на Земле не смог ответить. И людям становилось не по себе, хотелось поскорее уйти, чтобы не видеть этих пылающих отсутствующих глаз. И когда юноша окончательно слег, родители снова позвали врача. Однако и на этот раз тот никаких признаков недуга не обнаружил. Доктор развел руками и сказал:
- Юноша очень истощен, но совершенно здоров.
- Может быть, ты, сын, влюблен? - спросила мать.