Но сейчас он совершил-таки поступок: он крался, глаза его были прищурены, все тело напряжено, голова, как у всех подозрительных и крадущихся, чуть утоплена в плечи. И что случится в его жизни через секунду, а тем более через минуту, он даже не пытался загадывать.

Девчонка между тем шагала все так же свободно, нисколько не думая о том, что за ней могут подглядывать, нисколько не пряча свою рогатку и нисколько не опасаясь наступить босой ногой на шишку или на корень.

Она вышла на поляну, довольно обширную, пустую, с одиноким деревом посредине — корявой и старой березой. Откуда-то из березовых шелестящих глубин девчонка вынула… сачок, только на более длинной палке. А вместо марли на нем была какая-то плотная материя.

Девчонка воткнула сачок в землю, отошла шагов на пятнадцать… Зарядила свою рогатку. Пум! Сверкнула в воздухе какая-то бледная искра, не то молния, вздрогнул сачок. А девчонка уже зарядила новый снаряд, потом новый и новый…

Стреляла она быстро, будто на особых каких-то соревнованиях. И кажется, ни разу не промахнулась. А лицо ее все время оставалось строгим и решительным.

Она пуляла из своей рогатки крупными шариками, потому-то и казалось, что по воздуху проносятся длинные белесые искры.

Ни одна птица в этот момент не пела. И казалось, ни одна бабочка не пропорхала через огромный аквариум лесной поляны. Так все были удивлены и напуганы тем, что происходило.

Вдруг девчонка повернулась прямо к той заросли, где он стоял пригнувшись, и сказала:

— Вот для чего мне оружие, понятно? А вовсе не для того, чтобы охотиться на твоих милых птичек!

И снова стрельнула — быстро, почти не целясь. И снова попала, потому что сачок вздрогнул и, видно, отяжелевший от шариков, стал крениться. И вдруг упал навзничь, словно убитый…

Здорово это получилось!

Однако он — человек, пригнувшийся среди молодых колючих елок, человек, проживший весьма осторожную двенадцатилетнюю жизнь, — стоял не шевелясь. Не потому, конечно, что думал еще спрятаться, а потому, что был растерян.