- Если сердце потерял ты, огрубел душой, - весело запел Манион, - то погибнешь непременно, как и до тебя все сводили счеты с жизнью. В том твоя вина.

Усилием мысли, не глядя в сторону погибшей цапли, он приподнял ее и перебросил в садовую тележку.

- Умру я молча, и тогда... - продолжал распевать Манион.

"Алекс, немедленно иди сюда!"

Манион замер, потом повернулся и глянул в сторону озера.

- Бог мой, какая прелесть! - прошептал он. Крышка садовой тележки тем временем медленно приподнялась в воздухе и мягко плюхнулась на место. Батюшки, синичка! Посмотри, посмотри, Алекс, - обратился он к самому себе, - какая прелесть. Вон сидит на иве.

"Быстрее, черт побери!"

- Ах, милая синичка...

Мысленной силы Джордана Крамера, обращавшегося к Маниону, зажавшей его сознание, оказалось недостаточно, чтобы принудить того к повиновению, и Джордан сменил программу на более умеренную, снабженную более ласковыми эпитетами и обращениями.

Манион раздвинул губы в идиотской ухмылке (зрелище было впечатляющее, если принять во внимание его отвисшую челюсть), сунул в специальные гнезда метлу и совок, потом мысленным усилием достал садовые ножницы и взял их в правую руку. Поднял высоко-высоко.

Лазеры не шевельнулись - по-видимому, энергия была отключена. Хорошо... Манион проводил взглядом стаю крупных бакланов, без всякого почтения миновавших купол обсерватории и направивших свой полет к озеру. Он махнул им вслед ножницами... Постоял, посмотрел в ту сторону... Потом с той же идиотской ухмылкой принялся обстригать с роскошной бамии увядшие соцветия. Чтобы было веселее, он затянул новую песенку:

Освободи меня, мой мальчик,

От пылких и волнующих страстей.

Они лишают радости, печалят.

От них медлительность, болезнь...