У другого костра лежал низший жрец Ааквы по имени Ухе. Не был он ни высок, ни красив, ни силен, но в глазах его стояла вода, ушедшая из колодцев: смиренный жрец проливал слезы. Той ночью ребенок Ухе, Леуно, умирал от голода. До последнего вздоха ребенок не сводил слепнущих глаз с родителя, его растрескавшиеся губы до самого, конца шептали имя Ухе. Потом Ухе выпустил мертвую руку своего дитя и позволил костровым унести тельце Леуно к костру старейшин.

Глядя в собственный костерок, Ухе обращался шепотом к Богу Дневного Света: "Вот, значит, как ты держишь свое обещание достатка в награду за соблюдение твоих Законов о мире, Ааква? Это и есть милость и благодать Отца Всех?"

Ответом ему была тишина. Потом раздался крик. Ухе поднял голову и увидел ребенка, грызущего кусок шкуры от шатра; родитель ребенка, гордый некогда охотник, смотрел на него с завистью. У одного из костров восемь маведах ждали, пока испустит дух другой ребенок, чтобы разрубить его отощавшее тельце и поделить между собой. По лицу одного из охотников Ухе догадался, что тот бормочет проклятие, насылающее скорую погибель. Проклятие предназначалось ребенку. Бормочущий был родителем ребенка. В его глазах нельзя было прочесть ничего, кроме животного голода.

В сердце Ухе был страх, но его потеснила ярость. Поднявшись с похолодевшего за ночь песка, Ухе предстал перед старейшинами племени и сказал:

- Бантумех, великий и почитаемый правитель старейшин маведах, этой ночью ты вкусил плоть моего дитя, Леуно.

Бантумех, некогда высокий, сильный и властный, закрыл лицо руками.

- Твой стыд - наш стыд, бедный Ухе.

Убрав руки, он открыл лицо, покрытое морщинами возраста, боли, а еще бесчисленными шрамами, полученными в сражениях за главенство среди маведах.

- Ухе, - продолжил он, - все мы вкусили в этот страшный год ребенка, родителя, родича, друга. У нас нет другого выбора. Единственная надежда это не думать за едой, иначе маведах вымрут. Твое горе понятно, но напоминание излишне.