— Гм, разве это пчела?

— Ясно, — говорю. — Такая модерная. Только намек.

— И ты хочешь сказать, что вас этому учат в изобразительном? Ульи вы там, часом, не делаете?

Ну разве не противный? Сначала у меня отпала всякая охота раскрашивать шиповник. Но потом пришла Ева, и ей мой цветок понравился. Я его все-таки раскрашу.

Ева живет на нашем этаже. Родились мы в одну и ту же неделю. И не только мы: Иван Штрба с нашего этажа тоже. Конечно, не теперь. Четырнадцать с лишним лет назад. Но все равно — вот, верно, было здорово! Жалко, ничего этого не помнишь. Иван, правда, говорит, что помнит, но это он, конечно, врет.

У Евы большое несчастье. Мама перехватила письмо, в котором ее подружка из Чаниковц писала о Яне из ремесленного. Я об этом Яне знаю, потому что Ева мне все рассказывает, как она у своей бабушки в Чаниковцах кружила головы деревенским парням.

— Видела бы ты, — говорит Ева, — до чего они с ума сходят, стоит появиться городской девчонке!

А я бы и впрямь с удовольствием посмотрела.

Так вот, Ева мне все рассказывает, а своей маме ничего. Ну и поплатилась. Ох и скандал был, да еще три пощечины схлопотала. И в Чаниковцы ее одну уже не пустят.

— Я тебе покажу, — заявила ей мать, — как с четырнадцати лет с парнями таскаться!

А я бы тоже обозлилась, потому что Ева с Яном только один раз и разговаривала, вот и все, что между ними было. И вовсе никакой он не парень. Ему всего-то шестнадцать.

— Почему же ты ей все это не объяснила? — сказала я Еве. — Она теперь думает бог знает что. Я своей маме все рассказываю.

— Не буду я объяснять, — отрезала Ева. — Она меня оскорбила, и я с ней не разговариваю. А ты, если все говорить будешь, тоже поплатишься, хотя твоя мама и другая.

Но я маме, факт, скажу, когда будет о чем. Папке, наверное, нет, и бабушке нет. А маме — всегда.