— Где? — послушно переспросил повеселевший Асинкрит.
— Прямо в поле, среди этих ароматов.
— И что, никто не помог?
— А кто ему мог помочь? До Юдина только на тракторе можно в дождь проехать. А он, видать, в дождь инфаркт свой и получил… Слушай, что ты все смеешься? Человек умер, а он смеется!
— Да не над ним я смеюсь.
— Тогда, выходит надо мной? — рассердился старик.
— Это я любя, Петрович. — И Асинкрит вновь обнял своего провожатого. — Не сердись… отец. Пасеки у меня, сам понимаешь, нет, зверобоя в городе не найти. Одним словом, инфаркт, тем более, в поле, мне не грозит.
— Сплюнь, дуралей.
— Спасибо тебе за все, Николай Петрович. За эти три чудесных года, за то, что к жизни вернул. Буду теперь привыкать жить без тебя, без нашего леса, без Алисы… Ты, кстати, береги ее.
— Не волнуйся, и Алису, и волчат ее никому в обиду не дам.
— Вот и хорошо. Ладно, пойду я, а то что-то высокопарно заговорил.
— Зря стесняешься, Асинкрит Васильевич. Высокопарно — низкопарно, главное, чтоб от сердца слова шли. — Старик откашлялся и продолжил. — Ежели мой лес и я тебе помогли — то и слава Богу. Захочешь вернуться — приму с радостью, будет желание погостить — приезжай без сомнения.
— Спасибо.
— Вот, кажется, все сказал. Нет, стихами тебя на дорожку побалую. Ты меня, старого, всегда ими баловал, вот и решил… короче, слушай.
И Петрович, еще раз откашлявшись, стал декламировать, глядя куда-то поверх головы Асинкрита.