Подошла Фатима с полной тележкой покупок. Я предложил ей отвезти тележку домой, если она посидит за меня с журналом. Она прикрыла лицо и рассмеялась. Тогда я сделал более реалистичное предложение — я сам отвезу тележку домой, когда все закончу, если она заберет сейчас то, что может испортиться. Нет, сказала Фатима, она заберет все, но сначала прогуляется по шатру. Это стоило мне двадцать дирхемов: Фатима нашла набор деревянных ложек для кухни. Эти ложки только что сделал один человек, открывший лавочку в противоположном углу, — он поставил там токарный станок, устроенный так, что крутить его должен был ребенок, и его сыновья по очереди бегали в колесе, соединенном с осью станка цепочкой скрипучих шестеренок. Наверное, товар у этого резчика покупали скорее из любопытства и жалости к мальчикам, чем из уважения к его мастерству.

Я едва не продал журнал жирному старику без обоих ушей, он, наверное, потерял их на войне. Старик предложил пятьдесят дирхемов, я пытался поднять цену, и тут подоспела его старая карга-жена и, вереща, потащила его — буквально! — прочь. Было бы у него хотя бы одно ухо, она ухватилась бы за него. Продавец книг попытался выразить мне сочувствие, но в конце концов они с женой расхохотались до колик, и я волей-неволей к ним присоединился.

Как выяснилось, мне повезло, что я упустил эту сделку. Но сначала Господь послал мне испытание.

Ко мне подошел босоногий человек, который выглядел так, словно весь год постился, взял журнал и, что-то бормоча, перелистал его от корки до корки. Я сразу понял — добра от него не жди. Я уже видел, как он бродит по шатру, попрошайничая и разглагольствуя. Он был белый, и обычно меня это не смущает.

Но белые люди, которые решили жить в пределах городских стен, как правило, не из тех, кого охотно пригласишь к себе домой, где бы этот дом ни был.

Он принялся поносить меня за то, что я-де плохой мусульманин, — не слыша, как я уточняю, что принадлежу к хрисламу, — а проглядев книгу (начиная с безнравственной обложки, иллюстраций и рекламы внутри и до последней сказки, в названии которой и вправду фигурировало имя Господа), заявил, что даже самый плохой мусульманин был бы обязан сжечь это непотребство на месте.