Казалось бы, всё спроворил, как следует быть, а вышло неладно. Два дня девка обвыкала, приглядывалась к житью-бытью, а потом подошла и спросила напрямки:

— Дедушка, ты меня съешь?

— Какой я тебе дедушка? — рассердился Тшши. — И девок я не ем, девки народ неудобоваримый.

— Бабушка Лукерья сказала, что ты старую лошадь съел, а скоро её съешь, а там — и меня.

— Ты меньше дуру слушай. У неё от старости ум за разум заскочил, вот и несёт, сама не зная что. Лошадь — она животная, поэтому, как изработается, её надо съесть. А баб да девок едят одни людоеды. От этого у них зубы выпадают и нрав портится.

— А ты кто? И зачем меня к себе притащил?

— Я — Старый Жиж. И тебя не притащил, а затворил. Вот в этой вот кадушке. А зачем?.. уж, всяко дело, не для еды. Чтобы тебя получить, я полкадушки груздей в поганую яму вывалил. Так что, есть тебя накладно получится. Ты мне для других надобностей потребна. Поняла?

— Поняла, — сказала девка и отошла тихохонько.

Тшши доволен остался, и разговором, и тем, что девка тихая получилась: не визжит, не вопит и ногами не топает. А вышло, что тишина её сродни той, что в тихом чёртовом омуте. Ничего из сказанного девка не поняла, а что поняла, то переврала. А быть может, виной всему была бабка Лукерья.

Девки, какую ни возьми, все до одной Алёны. Бабы, и дикие, и самые смирные, всегда зовутся Матрёнами, а вот старушки — каждая на особицу. Бывают среди них Прасковьи и Пелагеи, встречаются Ульяны, а эту чёрт нарёк Лукерьей. Впрочем, по имени её никто не звал, кроме новой девки. Да и та чаще говорила попросту: бабушка.

Алёна ходила по дому тишком с просяным веничком в руке, мела что-то невидимое. Помогала Лукерье на кухне, хотя, чего там помогать? — навалил да наварил — и все дела. Тшши в женские премудрости не вникал и не вмешивался. Бабу учить — себя не уважать, пусть ворчит, да дело воротит. И в результате прозевал начало событий.