Он продолжил:

— Бог никоим образом не предназначал человеческому племени подобный конец. Он пощадил нас двоих ради… — Смит запнулся. Как бы выразиться, чтобы Луиза не оскорбилась? Слово «родители» тут не годились — слишком вызывающе. — Чтобы мы несли факел жизни дальше, — закончил он. Ну вот. Достаточно ясно и обтекаемо.

Луиза рассеянно глазела куда-то поверх его головы. Глаза ее регулярно моргали, а рот, будто у кролика, в том же ритме изображал слабые жевательные движения.

Смит опустил взгляд на свое истощенное тело. «Нет сил, чтобы с ней справиться, — подумал он. — Черт побери, если бы у меня были силы!»

Он снова ощутил прилив бессильной злобы и снова его подавил. Надо держать себя в руках — этот шанс мог оказаться последним. Недавно Луиза упомянула — на языке намеков, которым она пользовалась все время, — что хорошо бы уйти куда-нибудь в горы и молиться о Божьем наставлении. Она не сказала «уйти одной», но такой вариант недвусмысленно вытекал из ее слов. Смиту пришлось спорить до посинения — а в результате ее намерение только окрепло. Теперь он лихорадочно сосредоточился и решил попытаться еще разок.

А до Луизы его словеса доходили будто отдаленный рокот. То тут, то там она выуживала отдельную фразу; каждая из таких фраз порождала цепочки мыслей, которые вплетались в ее мечту. «Наш долг перед человечеством…» — так частенько говаривала Мама в их старом доме на Уотербери-стрит — до того, конечно, как к Маме пришла болезнь. Еще она тогда сказала: «Дитя мое, твой долг — быть чистой, благовоспитанной и богобоязненной. Хорошенькой быть вовсе не обязательно. Множество некрасивых женщин нашли себе добрых христианских супругов».

Супругов… Иметь и хранить… Флердоранж и подружки… Органная музыка… Будто в тумане, Перед ней висела худая, волчья физиономия Рольфа. Конечно, только такой и мог стать ее суженым — это она хорошо знала. Боже милостивый, когда девушке минет двадцать пять, выбирать ей не приходится,