— На дачу мы еще поедем. В Крым. А здесь, — я напустил в голос важности, — здесь мы для выяснения… это… ситуации с эпидемией, вот.
— А кто они? — выдохнула «сопля», почему-то понизив голос и заозиравшись испуганно.
— Кто — кто?
— Да они же — Си-ту-ляция и Эпид… Эп…
— Ну, заболевание — так понятно?! — грозно уточнил я.
Девчонка испуганно закивала. И опять оглянулась:
— А как выясните их, тогда что?
— Тогда станем бороться! — Пропотелая «матроска» уже, кажется, трещала на моих растопырившихся от героизма плечах, но и врожденная скромность юного борца с народным недужеством себя проявила:
— То есть я-то буду так, помогать. А бороться будет папа. И вовсе он не молодой, он приват-доцент.
Скромность моя, конечно, тоже покривила душой. Ежели — не дай того, Боже! — оправдаются подозрения здешнего земства, то ни в какие помощники меня отец не возьмет. Я и сейчас-то при нем только из-за обострения Николашенькиной чахотки, срочно погнавшего маму и обеих бабушек с моим братцем в Ялту. Отец собирался привезти меня к ним сразу после окончания учебного года, но… То есть он, конечно, поехал бы сюда, и не будь на то срочного министерского предписания. А меня просто некуда было деть: «Не бандеролью же высылать тебя к маме!». Так что вот уже почти неделю изнываю я от безделья да одиночества в старом одноэтажном доме здешнего земского врача (хозяин этот дом насмешливо зовет то вотчиной своей, то имением) под якобы присмотром старой толстухи Марь-ванны, у которой и без меня хлопот полон рот. Папе-то хорошо — днями напролет мотается с Максимом Карповичем в земской одноколке по ближним, но очень, кажется, неблизким хуторам. Возвращаются поздно, веселые, иной раз даже под хмельком — видать, опасения не оправдываются.