На Спиридоныча и посмотреть-то было приятно.

Поводок ему нисколько не мешал. Петух выступал так важно, так уверенно, что теперь не только я, а любой бы встречный сказал: «Ого! Вот это пешеход так пешеход. Молодчина, Спиря! Доброго тебе пути!»

А погодка тем временем совсем разгулялась.

Пузыри по лужам прыгать перестали; в поле, в мокрую рожь мелконький дождик сыпался теперь пополам с солнышком; в тучах посветлело, засинело — и всё небо вдруг над нами словно бы поднялось вверх.

Я обрадовался, закричал:

Вот так чудо-чудеса! Глянь-ка: Встали небеса Не на радуги крутые, Не на башни золотые, Не на ёлки и дубы, А на то-о-онкие столбы!

Дёмушка подхватил:

На тонкие, Блестящие, Наискось летящие Через тучки Сквозь оконца — Все из дождика и солнца!

Я мигом понял, что это опять нам добрая примета, сказал ещё громче:

Значит, будет день хорош: И удачлив, и погож!

— Клад найдём! — возликовал Дёмушка. А Спиридоныч захлопал крыльями, закричал:

— Кукареку-у!

Дёмушка петуха погладил, поправил на нём шлейку и вновь угостил зёрнышками:

— Умница! Дойдём до гремучих сосен, там опять прокукарекаешь. Сорок раз.

ВДОХ-ВЫДОХ

Тут надо признаться вот в чём. Я глядел, как складно у Дёмушки получается с петухом, и очень этому завидовал.

Я сказал:

— Дёмушка, а Дёмушка, дай и мне со Спиридонычем пройтись.

Дёмушка, человек добрый, поводок уступил.

Сам Спиридоныч тоже не возражал. И я, чтобы ещё больше понравиться ему, зашагал рядышком с ним как можно аккуратнее. Я шёл, старался не шлёпать и не брызгать Тимошиными, хлябающими у меня на ногах сапожищами, держал поводок и весело думал: