От смущения я затолкал фотоаппарат дальше за спину и стал торопливо нашаривать на воротнике пуговицы, а тётя Маня засмеялась ещё веселей:

— Ты что? Муку весь день молол?

— Почему муку? — удивился Федя.

— Почему молол? — удивился я и хлопнул себя по рубахе.

А как хлопнул, так надо мной в тусклом свете окна взвилось облако пыли, и Федя чихнул:

— Точно! Совсем как мельник. Это он, тётя Маня, всё Ёлино прозевать боялся. Всё высовывался из кабины, вот и пропылился насквозь. Так что ты непременно его приюти. Пусть он у вас отдышится на чистом воздухе.

— Подышу, в речке искупнусь, а в благодарность сниму всю вашу здешнюю природу на карточку.

Но тётя Маня мне только и ответила:

— Дыши, снимай на здоровье.

А потом точно так же, как Федя, сказала:

— У нас тут не природа, а чистый клад.

И она не спеша теперь обернулась к освещённому окну дома, оглядела тёмный двор со всею оградою, с навесом, с чёрной в глубине двора построечкой и добавила задумчиво:

— Только где ж я тебя поселю? Разве что вот тут, в избушке. В доме-то у нас шефы спят и на лавке, и на полу повалом, а в избушке пусто… Пойдёшь туда?

Я мигом согласился.

ШЕФ ПАША

В это время окно над нами распахнулось, и кто-то громко и нараспев позевнул на всю улицу:

— Уэ-хэ-хэ…

Позевнул, сказал:

— Теснота не скука. Валяй всё ж таки к нам.

У окна стоял долговязый лохматый парень. Он так сладко потянулся, что майка на нём затрещала.

За спиною парня возникли ещё чьи-то встрёпанные спросонья головы.

А впереди всех на широкий подоконник навалился голым животом мальчик. Было ему лет семь, не больше. Тёплый свет лампы падал на мальчика из глубины комнаты, и от этого жёлтый вихорок на его макушке казался тоже очень тёплым и лёгким, как цыплячий пух. Мне даже подумалось, мальчик сейчас качнёт этим своим вихорком, засмеётся и скажет: «Чивли-чив!»