— Так! — повторил Тристрам, словно сержант-инструктор тех времен, когда еще не был установлен Вечный Мир. — Августин, с другой стороны, настаивал на врожденной греховности человека и на необходимости искупления грехов с помощью милости Божией. Эта идея лежала в основе консерватизма, непротивленчества и других отсталых политических воззрений.

Тристрам широко улыбнулся классу.

— Противостоящий тезис, понимаете, — ободряюще проговорил он. — Право же, все очень просто.

— Я не понимаю, сэр, — прогудел здоровый нахальный парень по фамилии Эбни-Хастингс.

— Ну, дело в том, — терпеливо продолжал Тристрам, — что старые консерваторы ничего хорошего от человека не ждали. Человек рассматривался ими как природный стяжатель, требующий для себя лично все больше и больше материальных благ, как недоверчивое и эгоистическое создание, не слишком озабоченное прогрессом общества. Воистину, слово «грех» единственная замена слову «эгоизм», запомните это, джентльмены.

Он нагнулся вперед, проехав сцепленными руками по крышке стола, покрытой желтой меловой пудрой, словно песком, принесенным ветром.

— Что бы вы сделали с человеком, который любит только себя? — спросил Тристрам. — Вот скажите мне.

— Побили бы его немного, — ответил белобрысый мальчик, которого звали Ибрагим ибн Абдулла.

— Нет. — Тристрам покрутил головой. — Ни один августинец не поступил бы так. Если вы ждете от человека самого худшего, то никаких разочарований он вам принести уже не может. Только человек с неоправдавшимися надеждами прибегает к насилию. Пессимист — так по-другому можно назвать августинца — испытывает нечто вроде мрачного удовольствия, наблюдая, как глубоко может пасть человек. Чем больше он видит греха, тем прочнее утверждается его вера в Первородный Грех. Каждому приятно получить подтверждение своих глубоких убеждений, удовлетворенность такого рода — одна из самых желанных для человека…