За десять лет работы с несовершеннолетними психопатами я успела привыкнуть к таким историям, как у Бетани Кролл, и все же полицейские отчеты об убийстве ее матери будят во мне знакомую тошноту, нечто вроде морального зуда. Красочные полицейские снимки заставляют меня болезненно сморщиться, поднять глаза к окну и задаться вопросом: какого нужно быть склада, чтобы пойти в судебную медицину? Кроме далеких ветряков, утешить взгляд здесь больше нечему. Поблескивающий на пустом баскетбольном поле асфальт, шеренга мусорных баков, за электрифицированной оградой — рощица, вид которой задевает во мне степную, первопоселенческую струну жалости к себе. Когда я впервые зашла в этот кабинет, у меня было мелькнула мысль поставить на стол фотографию Алекса — «Смеющийся альфа-самец крутит рулетку», а рядышком выстроить свое семейство: «Покойная мать щурится на усеянном галькой пляже», «Брат Пьер с разрешившейся от бремени женой и близнецами мужского пола» и «Дееспособный отец сражается с кроссвордом из “Дейли телеграф”». Но я вовремя поймала себя за руку. К чему мне ежедневные напоминания о том, что я благополучно оставила позади? И потом, коллеги начнут задавать вопросы, и в результате я выставлю себя или извращенкой, или грубиянкой — в зависимости от настроения, которое меняется с головокружительной быстротой. Воспоминания о прошлом — с вытекающими из них мыслями о будущем — начинаются с таких вот безобидных, анестезированных виньеток. Однако стоит зазеваться, и они быстро срастаются в злокачественные короткометражки в жанре «нуар», подсвеченные сожалениями — этим врагом всех жертв обстоятельств.