— Осколочное ранение. Опасно близко к сердцу…

— Малейшее движение, и…

— Транспортировка в госпиталь для операции будет смертельно опасна.

— …может скончаться от потери крови.

Вспугнутый голосами медиков, шепот ушел, и я так и не разобрала ни слова. Я закрыла глаза и испытала что-то отдаленно похожее на досаду и разочарование…

Я очнулась в палате переполненного госпиталя.

— Чудо! — восклицал оперировавший меня врач, носатый и черноглазый лысый мужчина с частыми капельками мелкого пота над верхней губой. — Чудо! — повторял он с жутким акцентом и ошарашено качал головой.

После мне рассказали, что на момент доставки в госпиталь осколок уже дошел до сердца, и врачи не надеялись меня спасти. Также сообщили, что сходящий с ума от волнения Лиам каким-то образом узнал, где я, и беспрестанно названивал в больницу, справляясь о моем состоянии.

"Удивительно", — констатировала я про себя. Я не удивлялась, но для формулировки вопроса это слово подходило лучше всего.

Удивительно, что он по-прежнему беспокоится обо мне.

Несмотря на то, что со дня свадьбы я почти не бывала дома.

Несмотря на мои беспрестанные поездки по миру, исключительно по горячим точкам планеты, куда меня влекла, толкала, сокрушая волю, какая-то неодолимая, неподвластная мне сила.

Несмотря на то, что я пропускала мимо ушей уговоры поберечься и не лезть в самое сердце военного переворота в Нигерии, в разгар Ливанской войны или в охваченный гражданской войной Сальвадор.

Несмотря на то, что когда я возвращалась домой, я не испытывала никакого желания идти с ним в постель.

Несмотря на то, что я не собиралась рожать ему ребенка и в открытую говорила ему об этом.

Несмотря ни на что.

Он все еще переживал за меня.

"Удивительно, почему?" — отстраненно подумала я.

"Потому что любит", — отозвалась какая-то далекая, крохотная, почти потерянная и ставшая за прошедшие годы чужой мне часть меня.