Теперь каждый день я проводил в Пулковском аэропорту. Персонал хихикал у меня за спиной, служащие издевательски показывали пальцами на идиота, ставшего местной достопримечательностью. Из утра в утро являющегося в зал прибытия с плакатом "JANE/KOSTYA" и бубнящего себе под нос "Санкт-Петербург. Пулково. Санкт-Петербург. Пулково", и так без конца.

Несколько раз необузданная жажда сорваться с места одолевала меня, я был не в силах с ней бороться и бросался то в Вильнюс, то в Нахичевань, то в Грозный… Но каждый раз, возвращаясь, на следующее утро уже стоял на посту в пулковском зале прибытия.

Там, в аэропорту, и наткнулся на меня Валька Дерябин, возвращавшийся в город с симпозиума в Вене. Я не видел его больше двадцати лет и не сразу узнал. Безбожно раздобревший, облысевший и отпустивший лопатообразную бороду Валька протиснулся ко мне в толпе и спросил, не сын ли я Константина Махова. Немудрено, что он принял меня за сына, а не за меня самого — несмотря на всё случившееся со мной, я практически не постарел и выглядел почти точно так же, как в далёком 1976-м, когда мне было всего двадцать пять.

Он, Валька, и рассказал мне то, что я знаю о себе теперь. Сомнений практически не осталось: то, над чем я ломал голову и чему ужасался все эти годы, оказалось объяснено. Две недели меня, словно подопытную крысу, изучали и тестировали в лабораториях Санкт-Петербургского госуниверситета. Затем профессор этого университета, доктор физических наук и член-корреспондент Валентин Дерябин пригласил меня к себе в кабинет и запер дверь на ключ.

Через два часа я знал о себе всё. То, что я узнал, было ужасно, чудовищно. Я сидел перед ним ошеломлённый, оглушённый, едва не убитый, я не мог заставить себя поверить его словам.