Зима выдалась гнусно дождливая. Потолок в мастерской, которую охранял Соломон Борисович, протекал, скрыться от душа можно было только под зонтом, да и холод не позволял сидеть на одном месте. Соломон Борисович полночи ходил взад-вперед, а потом, когда Творец временно прекратил поливать любимую им землю, вышел подышать — на улице было теплее, чем в помещении.

Неподалеку от мастерской уже неделю велась прокладка какого-то кабеля. Говорили, что по всему Израилю компании кабельного телевидения меняют систему на новейшую, способную принимать сто двадцать два канала. Дело было хорошее, люди готовили кошельки, хотя о повышении платы пока речь не шла. Но всем было ясно: новое оборудование — новые цены.

Катушка с кабелем, накрытая брезентом, стояла на обочине дороги, конец кабеля черной змеей свисал к самой земле, и Соломон Борисович из любопытства подошел поближе.

Кабель был странным. Прежде всего, в нем оказалась только одна жила. О каких же ста каналах говорят люди? — подумал Соломон Борисович. Он наклонился и увидел характерный зеленоватый блеск. Провел пальцем, понюхал даже, чтобы удостовериться. Вернулся в мастерскую и, хотя Творец вновь открыл небесные краны, Соломон Борисович так и мок до утра, совершенно забыв о зонте.

Естественно, заболел. И был, естественно, уволен за прогул через три дня. Здоровье, конечно, дороже, но не о здоровье думал Соломон Борисович, лежа под двумя одеялами и похлебывая горячий чай. Он знал, какой кабель прокладывают по всей стране, и какие программы можно будет смотреть, если по кабелю пропустить ток частотой триста тринадцать герц и напряжением в половину вольта.

Нужно вести мирный диалог, — строго сказал президент Ролстон премьеру Визелю, когда тот, прибыв в Вашингтон, попросил у Штатов усиленной военной помощи. Диалог, конечно, дело хорошее, но отдавать Израилю было больше нечего. Разве что Беер-Шеву (Бир-эс-Сабу).