А вот Юргену никак не спалось, перед глазами проходили серые картины смутного будущего и смутных воспоминаний: поначалу, до того, как он истратил последние крейцеры, он ещё как-то мог облегчить свою участь — прикупить то немного колбаски и молока, то огарок свечки, так было, пока он сидел в камерах предварительного заключения. Потом его, удобства ради, перевели к осуждённым, а уж в этих камерах ночь опускается рано, что вокруг, то и в душе.

День-деньской ты сидишь, согнувшись и подперев голову руками, и перебираешь всё в памяти, лишь изредка отвлекаясь, когда надзиратель отопрёт замок и другой заключённый молча протянет кувшин с водой или раздаст оловянные миски с гороховой похлёбкой.

Юрген часами напролёт копался в воспоминаниях, гадая, кто мог совершить это убийство, и докопался-таки, что не кто иной, как братец это и сделал. Недаром сразу смылся.

Затем он опять стал думать о завтрашнем судебном заседании и об адвокате, который должен выступить в его защиту.

Адвокатишка оказался так себе. Всегда рассеянный, слушает вполуха, а при следователе вообще только знай себе кланяется и лебезит. Видать, такой уж тут у них обычай.

Издалека заслышался стук приближающейся коляски, которая всегда проезжала мимо здания суда в это время. Кто бы это мог быть? Какой-нибудь врач либо чиновник. Как звонко цокали копыта по мостовой!

Присяжные вынесли Юргену оправдательный приговор ввиду отсутствия доказательств, и он в последний раз спустился вниз в свою камеру.

Трое других заключённых тупо глядели, как он дрожащими пальцами пристёгивает к рубашке воротничок и надевает потёртый летний костюм, принесённый надзирателем. Тюремную одежонку, в которой он отмучился восемь месяцев, он, выругавшись в сердцах, закинул под скамью. Затем его отвели в канцелярию возле ворот, тюремный начальник что-то записал в своей книге, и его выпустили.