Байрон тем же полотенцем вытер с тела пот. Поморщился и обернулся — показать кровавые царапины на ягодице.

— Сзади меня цапнула, уже в конце представления.

— Налетчица или денежек добавила? — спросил Натэниел.

— Налетчица.

Наверное, у меня был недоумевающий вид, потому что Натэниел объяснил:

— Налет — это если клиентка лишнего полапает или поцарапает или еще что-то интимное сделает, и мы не знаем, кто она, и она за это не платит.

— А, — ответила я, потому что не знала, что еще сказать.

Мне неприятно, когда моего бойфренда лапают чужие бабы. Еще одна причина, по которой я держусь от клуба подальше.

— Вестница любви, звезда вечерняя, сидит передо мной и даже улыбку на меня не потратит.

Реквием. Типовое его ко мне приветствие. Последнее время он стал звать меня своей «вечерней звездой».

— Знаешь, посмотрела я эту цитату. Из Мильтоновского «Потерянного рая». Кажется мне, очень поэтичный способ жаловаться.

Он вплыл внутрь, проверив, что из-под плаща виден только продолговатый овал его лица, да и то довольно сильно скрыто Ван-Дейковской бородкой и усами. Единственный был в его облике цветовой штрих — это бездонные синие глаза: густой, глубокий синий цвет, какого я вообще больше не видела.

— Я знаю, кто я для тебя, Анита.

— И кто же? — спросила я.

— Пища.

Он наклонился надо мной, и я повернула голову, чтобы его поцелуй пришелся в щеку, а не в губы. Он не возразил, но поцелуй оказался пустой и безразличный — как тетушку в щечку. Но это я постаралась, чтобы он был не горячее. Я первая отвернулась, так чего же я теперь ною, что он просто воспринял отказ и не пытался выжать из поцелуя больше? Я не хотела, чтобы он приставал ко мне активнее, так чего же мне не нравится, что он согласился на щечку? Бог один знает, потому что я понятия не имела. То я злюсь на Натэниела, который от меня чего-то требует, то раздражаюсь на Реквиема за то, что он не требует ничего. Даже самой как-то неудобно стало.