А вечером вдруг затрещал телефон. Звонила Тошка.

— Ты чего не спишь?!

— Сейчас, — сказала она. — Я только хотела спросить… А если всех выпустить обратно, они приспособятся?

— Кто?

— Ну, птицы, звери… Все домашние. Они опять приспособятся, чтобы на воле жить?

— Нет, — сказал я. — Вряд ли.

— Почему?

— Это долго объяснять. Ложись спать, пожалуйста.

Тошка задумчиво подышала, посопела в трубку. Я представил, как она стоит сейчас у телефона (может быть, тайком вылезла из кровати, в ночной рубахе, босиком) — ковыряет пальцем стену, хмурится, и на лбу ее стягиваются, шевелятся крупные веснушки.

— А ты рыб своих накормил?

— Накормил.

— Ну, тогда ладно, — сказала Тошка, Тося, Антонина и положила трубку.

2

Следующую зиму я прожил в деревне. Когда Тошка вместе с родителями навестила меня, ей очень понравился мой деревянный дом (только представьте: весь из бревен, с каплями смолы на потолке, с замерзшими, будто солью обсыпанными окошками); понравилась невиданная прежде большая печка, где жарко плясал, шелестел и стрелял искрами настоящий, живой огонь… Еще поразил Тошку нетронутый снег. Столько его было! Сахарные сугробы в саду, и в поле за огородами, и в сосновом лесу, где снежные подушки лежали даже на сизо-голубых ветках.

Опять глаза у Тошки сделались жадными и округлились.

— Приезжай почаще! — сказал я, не подумав о последствиях.

Каждую субботу и воскресенье Тошка заставляла родителей привозить ее в деревню, а каникулы, зимние и весенние, она провела у меня целиком.

Ей было интересно до жути.

По утрам в стенку нашего дома стучал дятел. От частого и невероятного крепкого стука мы просыпались, напуганные.