Еще неделю спустя Тошка заметила двух белок, которые жили у меня в старых скворечнях. Белки прогрызли донца скворечен (устроили запасной выход) и отсыпались в морозы на птичьей подстилке.

— Белкам надо орехов! — сказала Тошка.

— Еще чего. Я бы сам пощелкал орехи-то.

— Тогда булки.

— Не знаю, едят ли они булку. Что-то я про это не слышал.

— Ну, попробуем!

Мы насадили несколько ломтиков на сучья. Поутру булка исчезла.

— Ты полагаешь, что белки слопали? — неуверенно спросил я.

— Но ведь кто-то съел!! — закричала Тошка радостно. — Значит, кому-то нужна булка! Ты знаешь что, ты каждый день вешай!

Этим делом стоит лишь заняться, потом не отступишь. Уже без Тошки я развешивал на сучьях булку, насыпал в кормушку пшено и семечки. Я не мог равнодушно видеть, как вся эта птичья братия сидит на морозе и ждет терпеливо и почти не боится меня. А может, и боится, но что поделать — я единственный спаситель и единственная надежда в эту окаянно-холодную зиму.

У меня в доме тепло, я открывал днем форточки, и синицы усаживались на них рядочками — грелись. Одна залетела в комнату, пристроилась на шкафу. Втянула головку, распушилась, стала кругленьким шариком, из которого только хвостик торчал.

— Спит! — ликующим шепотом объявила Тошка и стала ходить на цыпочках.

Пушистый шарик покачивался, дрожал хвостик. Потом я услышал как бы легкий вздох и стук мягкий… Синица лежала на полу и не шевелилась уже. Я ее поднял, невесомую и бесплотную; одни косточки были под перьями, тонкие косточки, как спички.