«Сказать откровенно, мисс Лейцестер, не имею понятия. Поговорим об этом у меня дома».

За всю дальнейшую дорогу мы не проронили ни слова. Когда мы вернулись к доктору, он попросил меня сесть и принялся расхаживать по комнате; его лицо выражало глубокую озабоченность.

«Ну что же, — сказал он наконец, — все это действительно крайне странно. Я разделяю вашу тревогу. Должен сознаться, что сам ничего не могу понять. Давайте не будем сейчас обсуждать все то, что вы рассказали мне вчера и сегодня, но факт остается фактом: в течение последних нескольких недель мистер Лейцестер подвергал свою нервную систему действию совершенно неизвестного мне лекарства. Повторяю, это совсем не то, что я выписал. Остается только одно — попытаться определить, что за вещество находится в этой бутылке».

Он развернул бумагу, осторожно высыпал несколько крупинок порошка на листок и некоторое время внимательно изучал их.

«Похоже на сульфат хинина, — сказал он. — Слоистая консистенция. Но понюхайте, как это пахнет».

Он протянул мне бутылку, и я поднесла ее к лицу. Запах был сильный, густой и тошнотворный.

«Я отправлю это вещество на анализ, — сказал Хаберден. — У меня есть друг, профессиональный химик. Тогда можно будет о чем-то говорить. Нет-нет, прошу вас, не надо опять о том, что вам вчера показалось. Я не могу этого слышать. И советую вам не думать об этом самой».

Вечером мой брат не пошел на свою обычную прогулку.

«Я уже перебесился, — сказал он со странным смешком. — Пора браться за работу. Немного юриспруденции — как раз то, что надо после такой дозы удовольствий».

Ухмыльнувшись, он отправился в свою комнату. Я заметила, что его рука по-прежнему перевязана.

Через несколько дней доктор Хаберден позвонил в нашу дверь.

«У меня никаких новостей, — сказал он. — Чамберса нет в городе, так что я знаю об этом веществе не больше вашего. Но я хотел бы видеть мистера Лейцестсра, если он дома».