— Это что ж делается, мужики?! — с обидой и со слезой в голосе завопил он. — Как это, своих грабить?!

Мужики возмущенно загалдели. Вернулся Никита Птицын и сообщил, что одноглазого нигде, даже в конторе, нету. Возмущенные мужики решили выместить зло на ни в чем не повинном Силантии.

— Небось, и сам хлебал! — яростно наступали они на него.

— Да вы что, мужики? — заступился за Силантия Петрович. — Сёмка — вор, ему и ответ держать.

Мужики пошумели и согласились. Все стали ждать одноглазого, который вскоре появился. Он гордо восседал на гнедой кобыле и, потряхивая десятилитровой бутылью, радостно орал:

— Виноват, ребята, ставлю выпивку! — И, уже подъехав к Петровичу, сказал:— Прости, деда.

— Ну, ин ладно, — растроганно сказал Петрович, — это им, а мне чего ж?!

Тут Сёмка, широко скалясь, вытащил из-за пазухи две запечатанные бутылки водки и протянул их Петровичу. Тот взял одну, а другую предложил выпить вместе, замириться, что и было незамедлительно проделано.

Наступил вечер. Вокруг большого костра сидела хмельная компания, распевая грустные песни о бродяге, который бежал с Сахалина, об удалом Хазбулате и замерзшем в степи ямщике. Гигантская бутыль, привезенная Сёмкой, валялась пустая и одинокая в стороне, отражая на своем боку отблески костра. Когда были спеты все песни и съедена вся незамысловатая закуска, мужики, свернув толстенные самокрутки, завели долгий и жаркий спор о лошадях. Махорочный дым, смешиваясь с дымом костра, плавно поднимался к луне, которая добродушно глядела своим серебряным оком на спорящих.

— А что, — вдруг сказал Сёмка, обратившись к Силантию, — слабо тебе справиться с моей кобылой?

Мужики посторонились, прекрасно зная, что никого, кроме своего хозяина, Сёмкина лошадь к себе не подпускает.