Человек становится подобным опавшему листу, гонимому безжалостными ноябрьскими ветрами. Он забывает, что еще несколько часов назад называл себя царем природы, и эти тщеславные чувства сменяются низким первобытным страхом, который заполняет всё его существо. Хорошо, если темные силы поиграют с ним, как с игрушкой, и бросят к утру, убелив ранней сединой и наградив его чувством, что за одну ночь прожит не один десяток лет. Но если несчастный попадет в полный круговорот дьявольских чар, душа его не выдерживает такого тяжкого испытания и расстается с телом, оставляя его на растерзание и съедение слугам дьявола, для которых свежепролитая человеческая кровь становится наградой и верхом их мерзких устремлений.

Однако мы забыли про обоз, и давно пора вернуться к герою нашего повествования. Было восемь часов осеннего вечера, и, хотя сентябрь подходил к концу, еще стояло бабье лето, и ночь ожидалась теплая и спокойная, о чем свидетельствовали первые звезды, редко разбросанные по фиолетовому, с багряной полосой на западе небу.

Подводы, растянувшиеся на довольно большое расстояние друг от друга, мирно и неторопливо двигались по песчаной, засыпанной сосновыми шишками и иголками дороге. Лошади, понукаемые хриплыми криками трезвеющих возчиков, совершенно не обращали на последних никакого внимания, и шли тем неторопливым и спокойным шагом, который присущ всем российским битюгам.

Первой парой правил сам Ефим Кузьмич, сгорбившись от усталости и с озабоченным выражением лица, на котором были написаны все тревоги и трудности дня, В левой руке у него свободно лежали вожжи, коими он изредка напоминал лошадям об их обязанностях. А правая рука была занята более важным занятием — её мозолистая пятерня сжимала крупную, величиной с молодой огурец, самокрутку. Время от времени Кузьмич глубоко, с крестьянским наслаждением затягивался густым сизым, выедающим глаза дымом, облако которого окутывало затем дремавшего сзади Петровича, самого старого члена бригады.