Зрение его постепенно проясняется, глаза привыкают к чернильной темноте, которая словно рассеивается и одновременно густеет. Он снова идет вперед, скорее робко и боязливо, чем осторожно, выходит за порог и, дрожа, останавливается на площадке лестницы, внимательно оглядываясь вокруг. Спуститься сейчас по лестнице — все равно что попасть в глубокую черную яму, ибо там царит кромешная тьма.

И вновь приглушенный, но настойчивый шепот:

— ...Дэвид...

У него больше нет сил сопротивляться, ибо этот призыв сулит ему надежду. Хрупкую надежду; находящуюся за гранью разумного, за его строгими и четкими пределами, и в то же время в этом призыве — пусть слабое, но отрицание чего-то ужасного, что заставляет его лихорадочно трястись от страха.

Он еще с минуту прислушивается, будто надеясь, что посторонний голос разбудит его родителей. Из их комнаты не доносится ни звука — горе лишило их и физических и душевных сил. Охваченный страхом, он вглядывается в царящую внизу тьму и, боясь все больше и больше, начинает медленно спускаться.

Пальцы руки скользят по стене, царапают тисненую бумагу. В душе его смешаны недоверие, любопытство, страх; глаза, в зрачках которых отражаются непонятно откуда взявшиеся искорки, похожи на два слабых огонька, медленно спускающихся в черную глубину.

У подножия лестницы он вновь останавливается и оглядывается через плечо, словно ища поддержки у своих обессиленных родителей. Но из их спальни по-прежнему не доносится ни звука. Во всем доме царит полная тишина. Не слышно даже голоса, который звал его.