— Анисим! Старый хрыч! Открывай ворота! — послышался звучный голос господина Руткевича, управляющего доходным домом, и дворник в громадных, не по размеру, валенках, путаясь в длинном белом фартуке, неуклюже побежал выполнять приказание.

— Деньги собрал? — спросил управляющий, плотный круглолицый мужчина средних лет в беличьей шубе, серой пушистой шапке с болтающимся длинным хвостом лесного разбойника, прибывший на хозяйских санях.

— Так точно, вашбродие!

Управляющий поморщился. Чин коллежского регистратора, до которого только и дослужился на недавно оставленной чиновничьей службе, его смущал, он чувствовал себя незаслуженно обойденным, поэтому и перешел на более денежную, но «собачью» работу управляющего, и теперь у него в подчинении было три доходных дома.

— Сколько раз говорил: не ваше благородие, а Вениамин Петрович. Понял, голубчик?

— Понял, вашбродие Вениамин Петрович!

— Черт с тобой — лишь бы дело делал. Все сдали плату за предыдущий месяц, должников нет?

— Не все, барин. Петряковы должны. — На морщинистом лице дворника появилась скорбная мина. — Кормилец их, Сигизмунд Иванович, хворает — сухота у него. Неровен час — помрет.

— Ты что себе позволяешь? Чахоточников держишь, да еще даром? Шкуру спущу! — мгновенно разъярился Вениамин Петрович, лицо у него побагровело, казалось, его вот-вот хватит удар.

— Просят отсрочить оплату на недельку-вторую. Обещают найти деньги. — Дворник сжался, словно ожидая, что на него обрушится трость, которую грозно вертел в руках господин управляющий.

— Где они их возьмут, если сам хозяин болен? Кто с ним проживает? — неожиданно спокойным тоном спросил управляющий.

— Жена их, Анна Ивановна, и две дочки. Одной осьмнадцать, второй — четырнадцать. Старшая учится на женских курсах, младшая в гимназии, — осторожно произнес Анисим.