И вдруг Теодюль задрожал от брезгливого страха: существо, которое он принял за Жерома, самым комическим манером запихивало в рот горсти круглых зерен и – о ужас! – лоснящийся розовый хвост хлестал его лодыжки.

– Я ведь тебе говорил: он юркнул в сточную канаву.

Они миновали гавань и вышли на знакомую улицу. Барышни Беер стояли на пороге отцовской лавки, и седая шевелюра капитана Судана виднелась в окне второго этажа. Локтем он опирался на карниз и держал в руке засаленную красноватую книгу.

– Боже мой! – вскрикнула мадмуазель Мари. – Малыш горит в лихорадке.

– Он заболел, – пояснил Ипполит Баес. – Я с трудом довел его домой. Он бредил всю дорогу.

– Я ничего не понимаю в этой задаче, – простонал Теодюль.

– Проклятая школа, – вздохнула мадмуазель Софи.

Мадам Нотт распахнула дверь.

– Скорей! Его надо уложить в постель. Теодюля привели в комнату родителей, почему–то малознакомую и зыбкую…

Он лежал на кровати и упорно смотрел на противоположную стену.

– Мадмуазель Мари, вы видите эту картину?

– Вижу, бедняжка, это святая Пульхерия – достойная избранница господа.

– Нет, пробормотал мальчик, – ее зовут Бюлю… ее зовут Ромеона. Вообще ее зовут Жером Майер… крыса из сточной канавы…

– Несчастный, – зарыдала мадам Нотт. – Он бредит. Бегите за доктором.

Его оставили одного на секунду, лишь на секунду.

Послышались странные, глухие удары в стену. Полотно картины вздулось и затрещало.

Он хотел закричать, но это было трудно. Крик застрял в горле, вырываясь сдавленным шепотом.

Глухие удары сменились тонкими серебряными звонами. Потом лавина камней обрушилась на карниз, сломала окна, хлынула в комнату.

Занавеси изогнулись, словно пытаясь ускользнуть от огня. Напрасно. Пламя бросилось на них и сожрало в момент.

Теодюль болел долго и тяжело. Его лечили лучшие городские медики. По выздоровлении освободили от школы.