Я стану излагать свое повествование живым разговорным языком, я буду буквально купаться в словах, ибо влюблен в них. Будучи бессмертным, я на протяжении более чем четырех веков жадно впитывал английскую речь, зачитываясь пьесами Кристофера Марло или Бена Джонсона и внимательно вслушиваясь в резкую, вызывающе грубую манеру речи в фильмах с Сильвестром Сталлоне.

Вы сочтете меня прагматичным, дерзким, временами шокирующим. Но мне не остается ничего другого, кроме как в полной мере использовать весь арсенал имеющихся в моем распоряжении средств описания. К тому же хочу напомнить, что английский ныне не является языком одной страны – и даже не двух, не трех и не четырех, – он стал языком всего современного мира, от захолустий штата Теннесси до самых отдаленных кельтских островов и даже многонаселенных крупных городов Австралии и Новой Зеландии.

Я – человек эпохи Возрождения. А это значит, что я начисто лишен предрассудков, привык глубоко вникать во все, с чем сталкиваюсь, и без предубеждения впитывать в себя любые полученные знания. Этим же объясняется и моя твердая уверенность в том, что всеми моими действиями руководит некая высшая сила.

Что же касается моего родного итальянского… Произнесите мое имя – Витторио – и прислушайтесь к его мягкому звучанию, вдохните этот язык словно аромат, исходящий от других имен в моем повествовании… Этот язык кроме прочего удивительно мелодичен, сравните, например, английское слово stone с его трехсложным аналогом pi-ea-tra.

А то обстоятельство, что мои англоговорящие жертвы, несмотря на такой акцент, считают мои льстивые речи столь привлекательными и воздают похвалы моему мягкому, глянцевитому итальянскому произношению, служит мне постоянным источником блаженства.

Но притом я отнюдь не счастливец. Не думайте так обо мне.