Я отправил в рот ложку чили. Оно было теплым и мягким. Еда – это лекарство.

– Ладно, – сказал я, – важно. Я из Нью-Йорка. Если не хотите говорить, что случилось, не говорите. Я сам послушаю радио.

– Теперь извинись перед Грейс-Эллен.

Я остолбенел:

– За что?

– За оскорбление.

Я посмотрел на официантку. Она стояла возле стойки, стараясь выглядеть оскорбленной.

– Если я вас обидел, извините, – сказал я. Посетители сидели и смотрели на меня. Я почувствовал нарастающую злобу.

– Убирайся отсюда, ученая задница, – сказал мой “приятель”. – Хотя погоди. Фрэнк, запиши-ка его номер, – плюгавый человечек послушно метнулся к моему автомобилю. Через окно я видел, что он достал из кармана листок бумаги и что-то нацарапал на нем.

– Этот номер мы сдадим в полицию, – сказал “приятель”. – А теперь катись.

Я встал. Их было трое, не считая плюгавого франка. По лицу поползли капли пота. На Манхеттене такой разговор мог продолжаться минут пятнадцать и ни к чему не привести. Но в лысеющем юноше не замечалось никаких следов нью-йоркской терпимости, и я отважился еще только на одну реплику:

– Я только спросил, – я ненавидел его за его деревенское хамство и недоверие ко всем чужим, и ненавидел себя за то, что уступаю ему.

Он промолчал.

Я пошел к выходу. Теперь они смотрели на меня безразлично. Один даже примирительно шагнул в сторону, чтобы дать мне пройти.

– Он не заплатил за чили, – вернулась к жизни Грейс-Эллен.

– Заткнись, – бросил ее защитник. – Не нужны нам его чертовы деньги.

Я помедлил секунду, раздумывая, не бросить ли мне доллар на пол.

– Что бы это ни было, – сказал я, – надеюсь, это случится опять. Вы это заслужили.

Я изо всех сил захлопнул дверь и поспешил к “фольксвагену”. Голос Грейс-Эллен взвизгнул “не хлопай дверью”,но я уже отъезжал.