— Смерть…

— Смерть — тоже карнавальная фигура, разве не так? Чёрный плащ, белая маска, коса… Иллюзии скрывают сущность. Но, быть может, нет ничего, кроме иллюзий. И жизнь, и смерть — тоже иллюзии. Я не знаю сама, жива я, или мертва.

— Я хочу знать. Хочу видеть.

— Нет. Ты не хочешь. Ты хочешь, чтобы всё было так, как должно быть. Тебе не понять Карнавал. Мы собираем иную жатву.

— Я должна.

— Как угодно. Ты увидишь Карнавал. Но знай: только тот, кто носит в себе его семя с рождения, может пройти до конца по этому лезвию. Оно рассечёт тебя пополам, отнимет всё и не даст ничего.

Откуда появился этот склеп? Он застыл на окраине луга точно каменный горб. Казалось, ему уже сотни лет, и он весь пропитался запахом смерти и тления. Чёрный мрамор помутнел и затуманился; полуразрушенные круглые колонны обвивал, стекая на землю, загнивающий бурый плющ. Щели между камнями забивали зелёные струпья мха. Над входом горели письмена — золотые скарабеи.

Каждый камень вибрировал от тишины. От той тишины, что наступает после горячих рыданий, стонов, проклятий, посылаемых небу.

Дверь открылась — бесшумно, как тонкие веки. Что-то толкнуло её вовнутрь. Темнота поглотила её. Ей казалось, она попала в нежные чёрные руки Смерти, которые смяли её, как комок пластилина. И маска. Лилит сказала — у Смерти белая маска. Но что под маской? И эта коса. Она рассечёт её грудь и вырвет ей сердце. Не надо, это же моё сердце! Лилит, не надо!

(Я посажу твоё сердце на кладбище, девочка, я полью его кровью, я выращу красные маки. Я соберу лепестки, и сошью из них себе башмачки. Чтобы танцевать… танцевать…)

Из темноты возникла свеча. Мерцающий жёлтый мазок. Её нёс человек — его лицо и волосы были белые, точно бумага. Глаза она не могла разглядеть, не могла понять. Они смотрели мимо неё — и в тоже время видели всю: каждый волос, каждую каплю холодного пота, каждую родинку на обмороженной ужасом коже.