"Придется жить одной, — повторяла про себя Эллен, пока черный «вольво» преодолевал короткое пространство к ее коттеджу. — Мне больше никто не нужен. Им не понять. Они не могутпонять, каково это — потерять единственного ребенка, того единственного, кто мог любить тебя в ответ на твою преданность, кто не сомневался в твоих словах, никогда не был злым или непослушным, как другие дети". Саймон — это все, что оставалось у нее после Джорджа, когда тот так страшно и по-дурацки погиб. Тогда Саймон и она остались одни. И больше им никто не был нужен. Они нуждались только друг в друге, и больше ни в ком. "О, Саймон, Саймон! Почему ты? Почему Всемогущий отобрал тебя у меня? В наказание за то, что я делала с Джорджем — что я делала дляДжорджа — за эту мерзость, о которой не расскажешь ни одной живой душе, и стыд за которую не отпустит до смерти, в наказание за все то мерзкое и ужасное? Так это наказание? О, Боже, он вынуждал меня делать это. Это не доставляло мне радости. Но я делала это ради тебя, разве ты не видишь? О, верни мне моего мальчика, милый Боже, верни мне его, не отбирай мое сокровище.

Я сделаю что угодно, Господи. Только верни мне Саймона. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста".

Стон наконец вырвался из нее — звук, который она подавляла все утро. Она больше не могла держать в себе свою скорбь. Эллен зарыдала, и рыдания перешли в вой.

Водитель похоронной машины посмотрел на нее в зеркало заднего вида, и даже его глаза, в течение двадцати с лишним лет смотревшие на боль разлуки — даже эти глаза увлажнились. Бедная женщина, подумал он, бедное, жалкое созданье. Ни опомниться после церемонии, ни поделиться горем. Назад к себе, чтобы скорбеть в одиночестве. Нет, это не дело, совсем не дело. Сейчас время поговорить, время для утешений — и для пары рюмок. Умеренная доза алкоголя придется очень кстати после такой трагедии, даже если умер ребенок. А по сути дела, особенноесли умер ребенок. Немножко притупить чувства, ненадолго превратить трагедию просто в переживание. Бедная, бедная женщина.