А теперь что касается записки от тибетского жреца: в свете всех этих вещей один факт должен стать совершенно ясен. Хаддон, вне всякой тени сомнения, совершенно определенно, Тот, Кто Не Может Быть Назван

– не кто иной, как сам Хастур Неизрекаемый!..

Я вздрогнул от того, что его голос вдруг прекратил звучать: в его настойчивом шепоте было что-то гипнотическое, что-то убеждало меня гораздо сильнее, чем власть самих слов. Где-то глубоко, в тайниках моего разума отозвался некий аккорд – отозвался мнемонической связью, которой я не мог пренебречь, но не мог и проследить ее: она оставила меня с ощущением беспредельной древности – как некий космический мост, уводящий в иное место и время.

– Это представляется логичным, – наконец, опасливо вымолвил я.

– Логичным! Хаддон, этого пока нет, так просто должно быть! – воскликнул он.

– Допустим, – сказал я. – Ну и что?

– Почему допустим? – быстро продолжал он. – Мы установили, что мой дядя Амос дал обещание подготовить пристанище к возвращению Хастура из той части внешнего космоса, где тот сейчас заточен. Где это пристанище, каким именно может быть такое место, до сих пор меня не касалось, хоть я, возможно, и могу об этом догадаться. Но сейчас не время для догадок, – и все же, если судить по другим имеющимся в наличии свидетельствам, может показаться, что кое-какие умозаключения вполне допустимы. Первейшее и важнейшее из них – это само явление двойной природы: то есть, следует, что нечто непредвиденное предотвратило возвращение Хастура в течение жизни моего дядюшки, я одновременно какое-то другое существо проявило себя. – Тут он взглянул на меня с необычайной открытостью и без малейшей нервозности. – Что касается свидетельств такого проявления, то я сейчас лучше не стану этого касаться. Достаточно сказать лишь одно: я верю, что у меня подобные свидетельства имеются. Итак, я возвращаюсь к своей первоначальной посылке.