К этому времени все страхи и неощутимые сомнения прошедшего дня стали тесниться у меня в голове, и Унятой безошибочно определил, что я нахожусь под необычайным нервным напряжением.

– Странная штука произошла со склепом Туттлов, не правда ли? – проницательно осведомился он, догадавшись о причине моего пребывания в Аркхаме.

– Да, но не более странная, чем то обстоятельство, что тело Амоса

Туттла находится в саду его дома, – ответил я.

– В самом деле, – сказал судья без видимой заинтересованности, и его спокойствие помогло мне самому восстановить некоторую долю самоуспокоенности. – Осмелюсь сказать, вы сами только что оттуда и, следовательно, знаете, о чем говорите.

После этого я как можно более кратко поведал ему все, что описал здесь, опустив лишь несколько уж самых невообразимых подробностей, но ни в малой степени не преуспев в развеивании всех его сомнений, хотя судья и был слишком деликатен для того, чтобы дать мне почувствовать это. Когда я завершил свой рассказ, он некоторое время сидел, погрузившись в глубокомысленное молчание, лишь раз или два взглянув на часы: это подсказало мне, что уже гораздо больше семи.

Наконец, он прервал ход своих размышлений и предложил мне позвонить в Льюистон-Хауз и попросить, чтобы все звонки на мое имя переадресовывались на дом судьи Уилтона. Я незамедлительно сделал так, как он предложил, несколько приободрившись от того, что он склонен воспринимать проблему достаточно серьезно и готов посвятить ей целый вечер.

– Что касается мифологии, – сказал он, как только я вернулся в комнату, – то ею, на самом деле, можно пренебречь как порождением безумного воображения этого араба, Абдула Альхазреда. Я вполне обдуманно говорю можно пренебречь, но в свете того, что произошло в