– Так, – сказал директор, – понятненько. Да вы садись, садитесь. Кроме тебя, Карпенко. Ну, подойди сюда ко мне. Да очки-то надень.

Очки я надевать не стал, но подойти – подошел, конечно. А как еще?

– Ты к классу повернись, чтобы все тебя видели, – сказал директор. – „Мартышка к старости слаба глазами стала, а от людей она слыхала, что это зло не столь большой руки, лишь стоит завести очки“.

Надо было видеть, с каким удовольствием он процитировал эти строчки. Он бы цитировал и дальше, но я сказал ему:

– Возможно, я неправ, но и вы неправы тоже. Почему, собственно, мартышка?

– Так, милый, как же еще тебя назвать? – ласково спросил директор. – Очки-то ведь тебе без надобности?

– Без надобности, – ответил я. – Но вы-то об этом еще не знаете. Зачем же сразу оскорблять?

– Знаю, – сказал директор, – я все эти фокусы знаю. Сам в школе учился. Могу тебе даже сказать, зачем ты эти очки в школу принес.

– Зачем? – спросил я.

– Да, уж конечно, не затем, чтоб пофорсить. И вряд ли для того, чтобы над учителями покуражиться. Ты и неглуп, и в хорошей семье воспитан.

– А для чего же тогда? – угрюмо спросил я, зажав очки в кулаке.

– Он в Интерпол поступил, там все такие очки носят! – крикнул сзади Морев.

– Ты посиди, Интерпол, – строго сказал ему директор. – Я до тебя еще сегодня доберусь, хорошо, что напомнил. Кто в уборной потолок окурками залепил? Весь потолок белить заставлю, понял?

– Вы разрешите мне продолжать урок? – тихо сказала англичанка.

– Да, да, конечно, – поспешно ответил директор. – Но уж Карпенко я от вас заберу.

– Пожалуйста, – проговорила англичанка и, даже не взглянув на меня, повернулась к доске.

– Пойдем, Карпенко, – сказал мне директор. – Да ты очки-то не ломай, дай их сюда.