Во мне заговорило упрямство. „Что такое, – подумал я, – какие-то кустари – и ответить не могут по-человечески. Поставили киоск на самом ходу, разбойники“.

Я нагнулся, заглянул в окошечко – и сердце мое ёкнуло.

То есть ничего особенного я не увидел, а если честно – не увидел вовсе ничего: темный контур фигуры с втянутой в плечи головой – и взгляд.

Мне не хотелось бы, чтоб на меня еще раз так посмотрели.

– Ладно, – сказал я, – беру очки. Сколько?

Розовая рука положила на лоточек одни очки и, ловко забрав деньги, исчезла.

Войдя во двор, я нацепил очки на нос (сидели они довольно лихо) и принялся рассматривать окна и небо.

Что-то потрескивало у меня в ушах, какие-то искры как будто проскакивали по волосам, но скоро я привык и перестал этот треск замечать.

Стекла были несколько темноваты и имели болезненный вид, но, может быть, это мне просто казалось.

Купи я их в нормальном киоске, я их считал бы, наверно, образцом элегантности, тем более что подобных очков я не видел еще ни на ком.

Небо в них виделось мне темно-зеленым, цв?та пыльной тополиной листвы, а асфальт ядовито-желтого, хинного цвета.

Время было обеденное, во дворе малолюдно, похвастаться очками было не перед кем.

Я сел у ворот на деревянную скамейку и, скрестив руки на груди, напустил на себя высокомерный вид.

Вдруг я услышал чей-то писклявый голосок:

– Расселся, важный какой. Ох, дам я ему сейчас, ох, дам.

Я оглянулся так резко, что у меня что-то дернулось в шее.

Вблизи от меня никого не было, только на ступеньках подъезда сидел карапуз лет четырех-пяти и сосредоточенно возил по асфальту свой паровоз.

Он изредка поглядывал на меня насупясь, но я сидел неподвижно, и он продолжал играть.

– Сидит тут, расселся, – застрекотал голосок, он вился где-то возле моего уха. – Сейчас подойду, подпрыгну и дам. Чтоб очки в мелкие дребезги. Ох, завоет он тогда, ох, застонет! Ишь головой завертел. Заволновался, чувствует! Вот выбью два передних зуба – всю жизнь будешь шамкать, собака.