— Какое совпадение! Ночь — и мое любимое время суток. Никогда не засыпаю раньше четырех часов, являясь подданным Лунного Божества.

- 'Н-не бродить уж нам ночами, хоть душа любви полна, — показал эрудицию Даксан. — И влюбленными лучами серебрит простор Луна…'

- 'Меч сотрет железо ножен, и душа источит грудь, — отпарировал Бэт. — Вечный пламень

невозможен, сердцу нужно отдохнуть'. Романтиком я был лет в десять, а вот поди ж ты — до сих пор помню. Сейчас, увы, любезнее сердцу совсем иные стихи.

— Мне т-тоже, — понимающе кивнул Даксан. — 'Тихо-тихо в белой спальне. Белый потолок. С потолка глядит печальный без плечей браток…'

— Только, чур, сначала зайдем ко мне, и я переоденусь, — прервала я поэтическое состязание. — Иначе в этой курточке из рыбьей шерсти точно схвачу воспаление легких!

Оказавшись в квартире, я предложила погреться чаем. Предложение было принято, и в итоге ни в какой парк мы не пошли. Мы сидели на полу, на серебристом паласе, в моей уютной и чистой после недавнего ремонта комнате.

Разговор, не скованный рамками общественного места, потек свободнее, без пафоса и выпендрежа. Негромкий. Исповедальный. Бэт — удивительно! — столько же слушал, что и говорил.

Даксану было двадцать два. Он бросил вуз, доучившись до четвертого курса, и работал курьером. Ненавидел родителей — 'бессмысленных обывателей'. Презирал младшего брата-'жизнелюба', с которым был вынужден делить комнату и компьютер. Он считал себя похожим на Лермонтова и, видимо, имел к этому основания: некрасивый, одинокий, не понимаемый людским стадом. Правда, свои стихи читать отказался, заявив, что его творчество представлено в 'живом журнале'. Цитировал Ницше и Макиавелли, говорил, что обязательно убьет себя, если поймет, что слаб и бездарен, что такой же, как все. Это выяснится скоро: в ближайшее время он уйдет из дома, переедет в Москву и заживет самостоятельно.