— Ты абсолютно прав, Даксан! — еще ниже 'опустил' меня Бэт. — Моей матушке тоже было всегда наплевать на то, что творится у меня в душе. Помню, мне было около тринадцати. Я тогда в первый раз венки порезал. А матушка вбила себе в голову, что в этом возрасте все мальчики занимаются онанизмом. И чтобы застукать меня за этим занятием, она то и дело входила ко мне в комнату, неожиданно. И в тот раз она так вошла. А я не знал, как резать — порезал поперек, а не вдоль, и без ванны. Смотрю, как струится кровь, какие красивые разводы на руке — словно багровые и лаковые ветви дерева. Она входит. Я объясняю: 'Мама, я не занимаюсь онанизмом'. Она кивает головой удовлетворенно и выходит.

'Ну и мамочка! — я поежилась внутренне. — Неужели такие бывают?' Но озвучивать свое изумление не стала — незачем окончательно не закрепить за собой имидж дурочки. (Позднее, уже в наших с ним беседах наедине Бэт признался, что мама его больна психически, кажется, шизофренией.)

Мы рассказывали о себе по кругу. Бэт, в свою очередь, поведал, что ему через два месяца исполнится двадцать, он нигде не учится, работает внештатно журналистом в известной желтой газетенке. Берет интервью у музыкантов и актеров, в том числе и таких известных, как Бьорк, Мерлин Мэнсон и Рената Литвинова. О звездах, надо признать, он говорил недолго и весьма язвительно.

— О Бьорк я грезил лет с пятнадцати. Она казалась мне настоящей, единственной настоящей среди пустых и сытых рыл вокруг. Мечтал заработать гору денег, махнуть к ней в Исландию и сделать предложение руки и сердца. Когда добился всеми правдами и неправдами интервью с ней — помог мой инглиш, который мне почти как родной, — всю ночь выдумывал вопросы.