Бэт и Даксан, бледные, покачивающиеся от недосыпа, но до боли трогательные, пообещали также явиться на мое совершеннолетие, ожидавшееся через неделю, — если, конечно, я пообещаю им не вытворять в сей знаменательный день никаких мрачных фокусов.

Оставшись одна, я растянулась на полу, на пыльном паласе, и вместо того чтобы заснуть или погрузиться в свои всегдашние мечты, принялась молиться, уставившись в недавно побеленный, голубоватый, как разбавленное молоко, потолок и зачем-то сжав кулаки.

'Господи, сделай так, чтобы ему не было так больно, так страшно больно, так невыносимо больно. Если хочешь, отдай половину его боли мне, отдай всю его боль мне, только, пожалуйста, пусть ему будет легче! Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…'

Впервые я, кого с большой натяжкой можно назвать христианкой — молилась так яростно и так искренне.

* * * * * * *

Начать, наверное, стоит с естественного начала — с рождения. Сие грандиозное событие (для двух-трех человек, включая меня) свершилось весной, в первых числах мая. Моя мама — непосредственная причина моего бытия, — увидев меня впервые, пришла в ужас и жалобно попросила: 'Унесите ее от меня, я не могу это видеть!', за что была справедливо отругана акушеркой, не часто, видимо, встречавшей подобную реакцию у счастливой родильницы. На следующее утро, когда меня принесли кормить, и я уже не была свекольного цвета и не разевала пасть на пол-лица, рассмотрев меня вблизи и убедившись, что глаза у младенца большие, а ресницы длинные, она смирилась с моим бытием и даже по-своему прикипела.

Правда, не сильно: иначе она не ушла бы добровольно из жизни, когда мне было чуть больше года. Реактивная депрессия, так это называется. Воспитывала меня Таисия, моя бабушка.