Долго плелся по бывшей Сельскохозяйственной, ныне Фермерской улице, вышел на аллею, а дальше в памяти начались провалы… Он входил в заведение с надписью «Sex manners»… Он в какой-то комнате… Широкая постель… Рядом с ним девица с огромной обнаженной грудью, но почему-то в очень тугих, плотных синтетических трусах… Она что-то говорит, но Колька ничего не понимает… Она расстегивает ему молнию на джинсах, нащупывает щель в трусах и лезет туда горячей рукой… Потом снова провал… Колька лежит на кровати и в голос рыдает — девицы нет, как и не было…

Затем Колька обнаруживает себя в метро, причем словно бы на нескольких станциях сразу — это одновременно и «Выхино», и «Полянка», и «Битцевский парк»… А окончательно он осознает себя вечером — уже довольно темно — в каком-то вовсе незнакомом районе, мрачном и грязном, застроенном кирпичными двух-трехэтажными домами. Никогда в жизни Колька не бывал в таких районах и даже не подозревал, что они существуют в Нью-Москве. Он ощупывает карманы джинсов — они совершенно пусты: ни дайма, ни цента, ни «ломоноса». Ему становится совсем плохо — и не потому, что потерял деньги, а потому, что оказался неизвестно где и как попасть домой не знает, а дома, наверное, мечется мать, давно приготовившая вкусный ужин, и звонит в милицию, и в полицию, и в больницы, и в морги, а он стоит здесь, неизвестно где, хоть и совершенно обокраденный, но живой и здоровый, только сильно болит голова и почему-то все время хочется плакать.

И в это время из-за угла выходят три здоровенных негра.

—  Лук, — говорит один из них, — малек.

— У-упс, — говорит второй, — рили малек.

—  Уэлл, — говорит третий, — малек, хотеть попки-жопки?

И тут вся злость и вся обида этого столь прекрасно начавшегося дня, и жалость по матери, и неизвестно откуда взявшаяся тоска по покойному отцу прорываются в Кольке, как гнойный нарыв, и он визгливо кричит:

— А пошли вы на хуй, факермазеры, жиды черномазые!!!