Живодёр, лицо которого было спрятано за плотной, кожаной маской, безжалостно бил хлыстом по измождённой спине пирата; от свиста, с которым хлыст касался бледной кожи пленника, начинали глохнуть уши. Глядя на эту расправу, девушка уже физически ощущала боль в спине, насколько ясно она представила себе эту пытку. И её удивлял тот факт, что при каждом ударе мужчина, сидевший на стуле, так ни разу не вскрикнул или хотя бы напряг свои мышцы. Хоть как-то он должен был реагировать на боль. Его тело казалось абсолютно расслабленным, как будто он уже давно покинул этот мир.

— Всё же в нём есть что-то дьявольское, — вздохнул Пьер. — Он совсем не боится боли.

— Он ведь в сознании, да?

— Ещё в каком, — мужчина постучал кулаком по двери. — Эй, Карл, а ну, покажи нашей гостье пленника!

Стражник опустил хлыст и, громко хмыкнув, схватил пирата за его золотистые волосы и насильно заставил того, поднять голову на свет. Встретившись с холодным блеском зелёных глаз, девушка лишилась дара речи. Никогда она ещё не видела, чтобы пленные под сильным напором пытки с таким откровенным смешком глядели ей в глаза. Так, как будто его вовсе не пытали, а делали массаж спины. А она так – прохожая – пришла, да заглянула со скуки.

Но самое страшное заключалось даже не в том, что его взгляд обладал способностью приковывать людей на месте, а то, что Френсис знала этого человека. И именно поэтому она не могла оторваться от изучения его грубоватого, обветренного из-за вечных морских приключений, лица, легко запоминающихся густых бровей, по которым текли струйки крови, плотно сжатых тонких губ, на столько тонких, что, казалось, их вовсе и не было. Как будто это была обыкновенная, бесцветная линия.

— Мы думаем, что он приватир**, хотя англичане полностью отрицают этот факт. Они заверяют нас, что также горячо мечтают о голове этого пирата, как и любое государство, которому довелось испытать на себе его разбои.