— Ты меня вообще понимать? Ферштейн? — и сам себе ответил. — Хотя и так видно, что нихт. Эх, как же мне тебе объяснить?

Я изобразил около своего рта, как будто ем, и погладил живот. Тот уже устраивал революцию. Похоже, он понял всё правильно.

— Эл? Лайт элеменорис, — с этими словами молодой кощей выскочил из комнаты, опять чуть не навернувшись на подносе и еде.

Вскоре он вернулся, вместе с тем же мальчишкой, который опять принёс тоже самое. С опаской посматривая на меня, «И что он только во мне такого страшного нашел?» он поставил поднос на стол и собрался улизнуть, но слова кощея остановили его. Видимо тот приказал ему прибраться на полу, поскольку слуга поспешно собрал разбросанное и выскочил за дверь.

Оказывается, я так сильно проголодался, что когда добрался до еды, то весь мир сузился до куска мяса, какого-то супа и хлеба. Покончив с последним лакомым кусочком, я довольно привалился к стенке. Поправил одеяло.

Кощей же, пока мой желудок заправлялся, рылся в своей сумке. Но вскоре он обрадовано воскликнул и вытащил небольшой шарик. После чего подошёл ко мне и что-то сказал, протягивая его.

— Тебе что, мой автограф надо? — я уже устал от этого языкового барьера. — Так извини, мне нечем расписаться. Как видишь — я вообще голый.

Явно недовольный моим непониманием, он схватил мою руку и силой вложил шарик в ладонь, а потом накрыл его своей.

«Ты меня понимаешь?»

«Ага. А сразу на русском нельзя было говорить?»

«Мы говорим не на твоём родном языке».

«То есть?», — но до меня дошло, что за время нашего разговора, ни одного слова не было сказано вслух.

«При мыслимом контакте языки не имеют смысла. Мысли проецируются напрямую».

Тут-то меня и проняло. Только сейчас я понял, в какую переделку встрял. До этого у меня сохранялась надежда того, что всё это розыгрыш. Но не один розыгрыш не способен проделать такое.