Конан опустил меч.

– Кто ты? – спросил он.

– Гаусина.

Голос прозвучал чуть хрипло и все же он был приятным, грудным и низким.

– Гаусина – это всего лишь имя, – заметил Конан. – А я спросил о том, кто ты такая.

– Я не больше моего имени, – ответила девушка.

Гэлант отстранил своего телохранителя.

– Довольно тебе допрашивать бедное дитя! – сказал сказитель. – Разве ты не видишь, что она замерзла и наверняка проголодалась?

– Нет, – буркнул Конан, – этого я как раз и не вижу.

– Потому что ты бессердечный, – упрекнул его Гэлант. – Ты смотришь на людей холодными глазами.

– Благодаря чему до сих пор жив.

– Если видеть жизнь глазами любви и сострадания, то… – начало было Гэлант, но Конан перебил его:

– Наша судьба неведома нам, но искушать лишний раз богов не следует. Что ты знаешь об этой девушке?

– Только то, что она одинока, что она страдает…

Конан безнадежно махнул рукой и прекратил всякие возражения, но передвинул ножны так, чтобы можно было в любой момент выхватить меч или кинжал.

Пустынный Кода, как выяснилось чуть позже, вполне разделял опасения своего друга.

– Мне она не нравится, – шептал гном. – Она странная.

– Мы все здесь странные, – проворчал Конан.

– Но она – в особенности. Почему она бродит в одиночку по дорогам Аквилонии?

– Вероятно, нищенка.

По приказанию Гэланта, Меркон зажег в заброшенной таверне лампы и разложил на столе припасы путешественников. В очаге тщетно пытался раздуть огонь Вендо. Дрова отсырели и не хотели заниматься. Помещение наполнилось дымом, тощий Вендо душераздирающе кашлял, стоя на коленях возле очага, так что в конце концов Гэлант велел ему прекратить бесполезное занятие и садиться к столу.