Но не успел он сделать и несколько шагов, как сзади его позвал слабенький голосок:

— Дядя Гадкий Олле!

Что? В открытую называть его кличку? Он услышал позади себя торопливые шажки и остановился.

— Вы забыли… эту… веревку, — задыхаясь, произнесла на бегу Тула. — Ее ужасно трудно… отвязать. Вот, пожалуйста!

Она была так горда, так горда тем, что помогла ему!

С холодной яростью Олле рванул из ее рук веревку и прорычал:

— Не лезь не в свои дела, соплячка!

С этими словами, кипя от злости, он пошел прочь.

В следующий раз ему представился удобный случай, когда он чинил крышу, а в руках у него был большой кусок черепицы. Хозяин стоял внизу, прямо под ним. Бросить черепицу — и тут же забраться на конек крыши, чтобы никто его не заметил…

— Дядюшка Гадкий Олле! — услышал он издалека ненавистный ему детский голосок. — Ты там, наверху? Можно мне залезть к тебе?

Он стоял на крыше, держа в руках тяжелый кусок черепицы и был готов переметнуться на другую сторону. А внизу, на лужайке, стояла Тула. Хозяин и управляющий отошли на несколько шагов назад и посмотрели вверх, на него.

Проклятие! Сатанинская девчонка!

Гадкий Олле даже не подозревал, насколько он был прав, думая так о ней.

Вскоре хозяин снова уехал в Стокгольм.

Но сыновья его остались! У помещика было шестеро сыновей, но чаще всего во дворе и возле дворовых построек можно было видеть его тринадцатилетнего сына, Арвида Мауритца Поссе. И почему Олле не подумал об этом раньше? Эта месть еще лучше: сын! Если он будет убит, что скажет на это великий лагман Арвид Эрик Поссе?

Да, конечно, с таким цыпленком разделаться куда проще.

И он принялся строить новые планы.

Но оказалось, что все, напротив, гораздо хуже.

Сыновья Поссе завоевали большое расположение отвратительной девчонки из дома писаря, которая совала свой нос во все дела. Сколько раз она разрушала планы Олле, сколько раз до смерти пугала его! И при всем при том она была сама невинность! Она все время вертелась возле сыновей хозяина, приставая с восхищениями то к одному, то к другому. И эти идиоты делали вид, будто польщены и обрадованы ее поклонением и что им нравится ее переливчатый смех, звучащий по всему двору и резавший слух Гадкому Олле.