Встал кузнец, свечку зажег, пошел, глянул за печь…

А нет ее! Спаслась, голубушка! Р-раз крылышками, р-раз – и улетела! Просветлел кузнец, подумал: ха! фельдфебель утром явится, а я ему скажу, мол так и так…

Да чуть не задохнулся – так ему дух свело! И он по стеночке, по стеночке едва доскребся до лежанки и повалился на нее, зажмурился. Эх, мать честна, да если бы не крылья, да если бы такая, как все! Или пусть даже андел, ведь так даже лучше, уж он бы расстарался бы! Да и фельдфебеля с крыльца, велела б только бы… А так…

Раз, два тяжко вздохнул кузнец…

И вдруг забылся, словно умер.

А утром проснулся – глазам не поверил! Снова андел сидит, кушать ждет, улыбается. И просветлел кузнец! Накормил, нагляделся, на работы с легким сердцем побежал. С работ прибежал, накормил, нагляделся – и на лежанку.

Лежит и думает: забыл фельдфебель, истинно забыл! Небось в корчме сидит и пьянствует. И ладно! Улыбнулся кузнец, лег на левый чувствительный бок и заснул беспечально.

Крепко спал, ничего не приснилось. Да и кто еще может присниться, когда андел едва не под боком? Но всё-таки ближе к полуночи вдруг…

Бряк! Рядом где-то. Кузнец подскочил, осмотрелся. Нет, тихо. А может, фельдфебель? Он тогда в окно глянул – нет, спят везде, кругом черно. Ну, он тогда опять на боковую.

А под самое утро вновь брякнуло.

Тут кузнец подниматься не стал, только глаз приоткрыл и увидел, как…

Ох-х! Это андел в окно возвращается! Волосы распущены, рубаха распахнута, грудь белая навыкат. Вот те-те-те; спаси и сохрани! Замер кузнец…

А странница к печке идет словно лебедь плывет – ни одна половица не скрипнет – и тихонько напевает. Нежно, ласково так. Вот когда он в первый раз ее голос услышал! Только от этого радости не было, да!