— Не нравится мне это, — голос брата вернул Робера на грешную землю, вернее, на утлое рыбачье суденышко, — ты будешь смеяться, но этот зануда Юстин, похоже, прав. Будет шторм, и немалый, — брат с грустью посмотрел на добычу. — Проклятый! Вот ведь жалость!

— Ты чего? — не понял Робер.

— А того, что кидай все за борт!

— Это ж черноспинец!

— Да хоть стервья рыба!

— Если выкрутимся, — пробормотал Густав, — носа из бухты не высуну, пока на небе хотя бы один хвост

Теперь Робер и сам видел, что дело плохо. Горизонт стремительно темнел, над головой неслась свора лохматых, рваных облаков, то заслоняя солнце, то выпуская его на свободу; из-за этой свистопляски море казалось полосатым. Черно-серое и ослепительно-серебряное сменяло друг друга, но туч становилось все больше, и яркие сполохи растворялись в свинцовой мгле.

«Арлетта» заплясала на волнах, как норовистая кобылка. Густав, убрав и тщательно закрепив парус, хмуро вглядывался в стремительно сужающийся горизонт. Шторм не заставил себя ждать. Сначала налетел ветер, затем хлынул дождь, смешавшись с солеными брызгами. Робер поймал себя на том, что шепчет молитву святому Жозефу и святому Луи. И зачем только их понесло на промысел?! Брат одернул куртку из просмоленной парусины — на кожаную по милости пьянчуги-отца у них не было денег — и заорал: