- Николя, - сказала она мужчине, - что это такое?

Мужчина тоже осмотрел нас, поморгал и ответил:

- Я полагаю, Надин, это дети.

- Да, но чьи дети? - строго спросила она.

Мужчина, опять осмотрел нас, потянул носом и пожал плечами.

- Вот этого я, Надин, сказать не могу. От них чем-то пахнет. Кажется, гуталином. Да, да! Гуталином, я теперь это ясно чувствую... Или ваксой.

- Ах, да я вас не спрашиваю, чем от них пахнет! Я спрашиваю, заче-ем они здесь!

- Мы пришли играть с вашим панычем, - объяснила Маша. В горелки. Он умеет в горелки?

Барыня выпучила глаза.

- Николя, вы что-нибудь понимаете?

Мужчина поморгал, подумал и опять пожал плечами:

- Как вам сказать, Надин? Не очень.

- Це писаревы диты, - сказал бородатый мужик в фартуке и с лопатой в руке.

- Писаревы дети?! Пришли играть с Коко?! Николя, я еще раз спрашиваю вас: что происходит вокруг нас?

Маша, которая все время смотрела на барыню с раскрытым ртом, тут сказала:

- Тетя, у вас глаза вылазят.

- Что-о? - протянула барыня. И вдруг затряслась, упала головой на плечо лысого и застонала: - Николя, гоните!.. Умираю!.. Гоните!..

- Гони!.. - крикнул мужику лысый.

- Тикайте швыдче! - шепнул нам мужик.

Маша схватила нас за руки, и мы что было духу бросились бежать.

Когда дома узнали, как нас угостили у панов, отец заволновался:

- Ну, беда! Выгонят! Пожалуется в городе становому, и меня в два счета выгонят. Надо извиниться.

И он стал писать барыне письма. Напишет, прочтет, скомжает бумагу - и опять за перо. А дверь скрипнет - он весь сожмется.

Но становой не появлялся, и вообще все шло по-старому. Отец расхрабрился, порвал все письма и презрительно хмыкнул:

- Черта пухлого я стану извиняться перед барами!

Одно письмо все-таки уцелело, и я много лет спустя нашел его в бумагах отца. Вот оно:

Ваше Превосходительство!