Но ни в Машу, ни в нас с Витькой никто не влюблялся.

Зато поп Ксенофонт, завидя нас на дороге, где копошились в пыли его куры и клевали оброненные колосья, кричал дребезжащим от старости голосом из окошка своего дома: "Нищие! Голодранцы! Уйдите сейчас же с дороги, паршивцы!" Как и предвидел отец, чудо-свинья принесла ровно шестнадцать поросят. Но оттого ли, что от наших обедов почти ничего ей не оставалось, или по какой другой причине, она издохла. Вслед за ней издохли и все шестнадцать поросят.

А тут еще Ксенофонт, заметя, что в нашей борьбе с курами за оброненные колосья мы явно берем верх, вызвал к себе отца и сказал:

- Мне куры дороже вашей квартирной платы.

- Что ж, - ответил отец, - я могу и прибавить.

Ничего прибавить он не мог, так как уже несколько дней мучился, раздумывая, откуда взять деньги для очередной квартирной платы.

- Не треба, - решительно отклонил поп. - Вы и без того задержали плату за целых десять дней. Очищайте флигель.

- Батюшка, в молитве господней говорится: "И остави нам долги наша, яко же и мы оставляем должникам нашим", - напомнил отец.

Ксенофонт поморщился:

- Толкование невежественное и своекорыстное! "Долги" сказано в смысле прегрешений. А к данному случаю больше подходит: "Воздайте кесареви - кесарево, а божие - богови".

- Эх, батюшка, - не сдавался отец, - вспомните Юдифь: она тоже собирала колосья, однако ж царь Давид не осудил ее за это и даже женился на ней.

- Невежество! - скривил Ксенофонт рот. - Это была не Юдифь, а Руфь, и женился на ней не царь Давид, а Вооз, царю ж Давиду она приходилась бабкой. Невежество!

- Ну, бабкой так бабкой, а колосья все-таки собирала, стоял на своем отец.

Поп показал на дверь:

- Изыди!

Придя домой, отец сказал:

- Черт с ним, с попом и его курами! Переедем в город. Дети подрастают, их учить надо. Мне в городе уже кое-что предложили.