А видит ли она меня?

— Ты меня видишь?

— Нет.

Я скинул ботинки.

Пускай голова остается, но брюки и белье снять непременно нужно.

Она хихикнула, и я понял, что кое-что ей все же видно.

— Отвернись, я стесняюсь.

— Чего тебе стесняться? Ты же прекрасно сложен. Плечи вон какие широченные, а грудная клетка, та вообще…

— У меня лицо деревянное.

— Что правда, то правда, улыбчивым тебя не назовешь. А где же родимые пятна? На животе?

Она вытянула руку, но до моего лица — я имею в виду настоящее лицо — не достала.

— Именно, — подтвердил я. — На животе.

На фоне темной стены было отчетливо видно ее тело, но лица не разглядеть — голова терялась в тени.

— Да не комплексуй ты из-за пустяков, все мы не без изъяна. Вот я, например, когда была маленькой, считала, что у меня в пупке лицо.

Я рассмеялся. Шутка показалась столь потешной, что я захохотал, да так, что наверняка переполошил полдома. То-то удивились бы соседи, узнай они, что слышат утробный смех — единственный настоящий утробный смех на всем белом свете.

— Не смейся, я и вправду так думала.

Она тоже рассмеялась.

— Понимаю, — сказал я.

— Ничегошеньки ты не понимаешь. Сейчас темно, и пупок как черная дыра, а то бы… — Она вздохнула. — Вообще-то нет там никакого лица.

— Понимаю.

На ночном столике вместе с сигаретами, помнится, лежали спички. Я протянул руку и нащупал коробок.

— Я сочинила тогда историю, будто должны были родиться близнецы, но вторая девочка не успела вырасти, и от нее осталось только лицо у меня на животе… Эй, что ты делаешь?

— Я же сказал, что все понимаю.

Я зажег спичку, и, прикрыв пламя от сквозняка ладонью, склонился над ней.

— Эй, погаси сейчас же. — Хихикая громче прежнего, она попыталась встать, но я придержал ее ногой. — Ты обожжешь меня.

Я всмотрелся в ее пупок. Так, ничего особенного — складки, морщины, как у всех женщин. Но когда спичка почти догорела, я увидел такое…